You are viewing ![[info]](http://l-stat.livejournal.com/img/userinfo.gif?v=92.2){kind=small}
inau's journal
Мне уже приходилось писать, что одним из прототипов Кости Ротикова следует считать самого Вагинова (подобно своему герою, коллекционировавшего безвкусицу), и, соответственно, фамилия "Ротиков" является своеобразной семантической инверсией фамилии "Вагинов" (ротик < vagina). Но, по справедливости, отряд прототипов Ротикова должен открываться пионером подобных увлечений в культуре начала ХХ века, собирателем "скурильностей" Константином Сомовым. Характерно, что механизм трансформации одной фамилии в другую примерно такой же: от большеротого сома к Ротикову.
Как нам представляется, в завершающем собственно книгу «Форель разбивает лед» цикле «Лазарь» (1928) схожую роль играет другой роман Майринка, «Зеленый лик» («Das grüne Gesicht», 1916).[2] Знакомство писателя с этой книгой подтверждается записью в его дневнике (21 марта 1927 года): «Упиваюсь, но и смущен «Grüne Gesicht». Так это похоже на ненаписанную «Веронику»».[3]
Именно сюжет «Зеленого лика» (действие которого происходит в Амстердаме) проясняет, почему отождествляемый с евангельским Лазарем герой Кузмина Вилли обвиняется в убийстве, которого он не совершал и добровольно берет вину на себя. Точно так же поступает один из персонажей Майринка, Лазарь Айдоттер (Lazarus Eidotter), берущий на себя вину в убийстве сапожника Ансельма Клинкербока и его внучки Катье. Обладающий пророческим даром, Клинкербок является центром мистического кружка («нового Иерусалима»), участники которого носят «духовные имена», взятые из Библии, что и отзовется в системе персонажей «Лазаря», также предполагающей библейские проекции (Вилли/Лазарь, Марта и Мицци/Марфа и Мария[4], Эммануил Прошке/Иисус Христос). Все происходящее в «новом Иерусалиме» также приводится в соответствие с различными эпизодами Священного Писания: в частности, в романе упоминается и о воскрешении (находившегося в обмороке) Лазаря Айдоттера, осуществленном Клинкербоком. Одно из таких соответствий станет для Клинкербока роковым: в состоянии транса отождествивший себя с Авраамом, он убивает сапожным шилом свою внучку Катье (носившую «духовное имя» Исаак), после чего сам становится жертвой грабителя – зулусского колдуна Узибепю (которого почитатели Клинкербока уподобляли одному из волхвов – Каспару).
Самообвинение Айдоттера, в свою очередь, также связано с его способностью в трансе сливаться с пророком Илией: при выходе из этого «сна наяву» он зачастую воспринимает поступки других людей как совершенные им самим[5], что и происходит во время гибели Клинкербока и Катье. Схожий мотив присутствует и в «Лазаре»: Вилли не только взял на себя вину, «чтоб не коснулось подозренье друга», но и, подобно Айдоттеру, сам не был уверен в своей невиновности: «Я, может быть… убил кого!»[6]
Убийство Катье отразится в обстоятельствах смерти Джойс Эдит из цикла Кузмина («кинжал в груди у ней торчит, И кровь течет на новую простынку!» /581/), однако сама фигура погибшей молодой девушки отсылает к еще одному ключевому событию «Зеленого лика» – исчезновению (к которому тоже был причастен Узибепю), а затем смерти главной героини романа Евы ван Дрейсен (van Druysen). (Само имя убитой актрисы, вероятно, контаминирует имена персонажей Майринка: Джойс Эдит ← Ева ван Дрейсен + Эйдоттер).[7]
Ева ван Дрейсен связана в романе Майринка с алхимической темой трансмутации: любовь Евы и главного героя Фортуната Хаубериссера[8] интерпретируется в «Зеленом лике» как мистическое слияние мужского и женского начал. Стремящаяся к «непреходящей любви» («unvergänglicher Liebe» /328/), в земной жизни Ева добровольно выбирает смерть («Sie verstand, daß sie sterben müsse» /211/), после которой приходит к своему жениху в облике Изиды – ожившей золотой статуи. (В «Лазаре» смерть Эдит также становится следствием её осознанного выбора: «Что ж? пускай, но скажи мне одно, Больше я приставать не буду: Прав ли тот, кто уходит сам? Ну, уходит... ты понимаешь?»/583/)
Путь Фортуната Хаубериссера в романе реализуется не как «трансмутация тленного в нетленное» (если воспользоваться выражением из «Ангела западного окна»), а как расширение чувственного восприятия: в финале книги, после того, как апокалиптический ураган сметает едва ли не все живое на Земле, герой переживает своеобразное «удвоение» чувств[9], позволяющее ему одновременно видеть земной и потусторонний миры (последний предстает ему в облике египетского храма), стать «гражданином двух миров» («ein Bürger zweier Welten zu sein» /386-387/)[10], не покидая физической реальности. В «Лазаре» оба этих тематических комплекса (вместе с линией Лазаря Айдоттера) Кузмин объединяет в сюжет одного персонажа, Вилли: обрисованный Эммануилом Прошке путь героя включает в себя подобие физической смерти, с последующей трансформацией чувственного восприятия и трансмутацией смертной плоти (на которую проецируется символика евхаристии): «Отнимаются четыре чувства: Осязанье, зренье, слух – возьмутся, Обонянье испарится в воздух, Распадутся связки и суставы, Станет человек плачевней трупа. И тогда-то в тишине утробной Пятая сестра к нему подходит[11], Даст вкусить от золотого хлеба, Золотым вином его напоит: Золотая кровь вольется в жилы, Золотые мысли – словно пчелы, Чувства все вернутся хороводом В обновленное свое жилище. Выйдет человек, как из гробницы Вышел прежде друг Господень Лазарь» /576 – 77/. (Ср. далее: «Ты, братец, весь позолотел» /589/).
«Удвоение» восприятия подчеркивается и композицией цикла. Так, строки из финала («Не видит он [Вилли – Е. К.], как друг хлопочет, Вернуть сознанье Мицци хочет» /590/) отсылают к началу текста: «Припадочно заколотился джаз, И Мицци дико завизжала: «Лазарь! <...> Но Мицци, Мицци, что смутило вас? Ведь это брат ваш Вилли? Не узнали?» /571/.Меж тем, место действия финальной части цикла обозначено (и описывается) как дом, в то время как эпизод в начале явно происходит за его пределами, в ресторане или дансинге. Соответственно, Вилли не просто возвращается из тюрьмы домой, но (подобно Хаубериссеру, видевшему в своей комнате египетский храм[12]) сквозь обыденный мир начинает прозревать высшую реальность, на что указывает и реплика Марты: «Но погоди еще немножко, – И станет сад как парадиз!..» /589/.
Обозначенные выше сюжетные линии «Зеленого лика» втягивают в свое силовое поле и других персонажей «Лазаря». Сестра Вилли Мицци тоже соотносима с Евой ван Дрейсен как сюжетно: начало эпизода «Ночью» («Шаги за спиною и черный канал» /585/) отсылает к блужданиям Евы по ночному Амстердаму (где она и становится жертвой Узибепю[13]), так и семантически: ее отношения с братом также строятся по модели алхимической свадьбы, слияния женского и мужского начал, на что указывает очевидная аллюзия на «Ангела Западного окна»: «Чтоб и я могла с тобою вместе Золотым ручьем протечь из снега! Я люблю тебя, как не полюбит / Ни жена, ни мать, ни брат, ни ангел!» /577/. Да и сами по себе, фигуры брата и сестры (sorores), нередко связанные инцестуозными отношениями, тоже входят в алхимический symbolarium.[14]
В полиреферентных отношениях с персонажами Майринка находится и фигура Эммануила Прошке. Учитель Мицци, он соответствует как учителю Евы Яну Сваммердаму (который даже после ее смерти продолжает утверждать, что она жива, также как Прошке говорит о грядущем воскрешении Вилли-Лазаря и Джойс Эдит), так и «потустороннему» наставнику Хаубериссера Хадиру Грюну (Chidher Grün), слова которого о том, что для обретения новых глаз нужно сначала выплакать старые[15] отзовутся в уже цитировавшемся высказывании Прошке.[16]
Фигура Яна Сваммердама, помимо всего прочего, должна вызывать у читателя Майринка ассоциации с творчеством Гофмана – так же зовут одного из персонажей «Повелителя блох» (равно как и его друг Ансельм Клинкербок – тезка главного героя «Золотого горшка»). Влияние на Майринка сказочной прозы Гофмана, действующие лица которого, подобно героям «Зеленого лика», «выступают в двойном обличье – реальном и мифологическом»[17], несомненно, учитывалось Кузминым, поэтому сквозь «майринковский» слой в «Лазаре» просвечивает «гофмановский». Так, у Кузмина произрастает «куст бузины, неопрятен и тощ, Тщедушный изгнанник младенческих рощ!» /585/, корнями уходящий, скорее всего, именно в «Золотой горшок» [18], в котором бузина выступает в роли своеобразного медиатора между двумя мирами: филистерским Дрезденом и царством Саламандра. В «Лазаре» же это мнемонический знак исчезнувшего «младенческого» мира, зримое свидетельство разъединения брата с сестрой. И такая подмена наглядно указывает на механизмы трансформации сюжетных схем претекстов цикла.
Для героев Гофмана и Майринка путь в иную реальность открывается только через соединение с женским началом: у первого – как выбор между двумя ипостасями женского (Вероникой[19] и Серпентиной), у второго – как трансмутация земной любви. У Кузмина замена возлюбленной на сестру исключает эротический аспект отношений «мужского и женского», но, в то же время, делает их подобными отношениям «близнецов» из «Форели», разъединение которых приводит к смерти, но также является условием будущего возрождения.[20]
[1] Богомолов Н.А. Михаил Кузмин: Статьи и материалы. М., 1995. С. 163 – 164.
[2] Текст романа цит. по: Meyrink G. Das grüne Gesicht. Leipzig, 1917, с указанием страницы в тексте.
[3] Богомолов Н.А., Малмстад Дж. Э. Михаил Кузмин: искусство, жизнь, эпоха. СПб., 2007. С. 473. Из современников Кузмина эту книгу высоко оценивал также Д.И. Хармс. (О воздействии «Зеленого лика» на его творчество см.: Токарев Д. Даниил Хармс и Густав Майринк // Русская литература. 2005. № 4. С. 35 – 53).
[4] Отметим также, что среди последователей Клинкербока есть бывшая проститутка Мари Фаатц (она же Мария Магдалина).
[5] «Wenn ich im traumlosen Schlaf ganz mit Elias vereinigt war und komm zurück, so halb in’s Leben in mein Spiritusladen, und es is inzwischen was passiert, so glaub’ ich oft, ich bin dabei gewest und hab’ mitgemacht» /273/.
[6] Кузмин М.А. Стихотворения. СПб.,1999. С. 578. Далее стихотворения Кузмина цитируются по этому изданию, с указанием страницы в тексте.
[7] С учетом принятого в XIX – нач. ХХ веков произношения немецкого -ei- и голландского –ui- как -эй-.
[8]Отметим, что профессия Хаубериссера (инженер) упоминается в перечне гостей, которые не переводятся в доме Марты и Мицци.
[9] При этом чувства сравниваются с цветами, распускающимися из бутонов: «Sinn für Sinn wachte doppelt in ihm auf – wie Blüten, die aus Knospen hervorbrechen» /386/. Возможно, именно это сравнение обыгрывается в «Форели»: «И в твоем зеленом взоре По две розы на стебле» /545/.
[10] Судя по всему, соответствующие мотивы «Зеленого лика» откликнутся и в цикле Кузмина «Для августа» (1927): не случайно обретение нового зрения там происходит в Голландии: «Голландия! Конец пути. Идти легко, как паре в дышле. И заново глядят глаза: Земля и воздух – все другое» /570/.
[11] Следует отметить, что весь этот пассаж построен как квазицитата стихотворного цикла «Она» из «Александрийских песен»: «Нас было четыре сестры, четыре сестры нас было, а может быть, нас было не четыре, а пять?» /115/; «Разве неправда, что с тех пор, как я тебя увидала, ничего я больше не вижу, ничего я больше не слышу, ничего я больше не желаю, как видеть твои глаза» /117/.
[12] «Das Zimmer und der Tempel waren gleich deutlich geworden» /388/.
[13] Специфическая роль Узибепю в романе мотивирована его символическим подобием евангельскому Каспару, приносящему в дар Христу мирру: «Der König aus dem Mohrenland wird ihm die Myrrhen des andern Lebens bringen» /120/. Символизм мирры уточняется найденной Хаубериссером рукописью, в которой упоминается Феникс, сжигающий себя в гнезде из ветвей мирры, чтобы восстать из пепла: «Unser Sinnbild ist der Phönix, das Symbol der Verjüngung – der sagenhafte ägyptische Adler des Himmels mit rotem und goldenem Gefieder, der sich in seinem Nest aus Myrrhen verbrennt und immer neu aus der Asche ersteht» /294/. Соответственно, гибель от рук Узибепю – необходимое условие будущего возрождения персонажа: чернокожий колдун воплощает алхимическое понятие nigredo – полное разложение, являющееся необходимым условием трансмутации. У Кузмина ему соответствует пребывание Вилли в тюрьме: «Теперь мне все равно, как будто чувства Мои исчезли, связки и суставы Распалися» /588/.
[14] Равно и снег в цитированных строчках связан с белым цветом женского (лунного) начала.
[15] «Du hast im Zauberladen der Welt nach neuen Augen begehrt, um die Dinge der Erde in einem neuen Licht zu sehen – erinnere dich: habe ich dir nicht gesagt, du müsstest die erst die alten Augen aus dem Kopfe weinen, ehe du neue bekommen könntest?» /328/.
[16] Завершая ряд персонажных соответствий двух текстов, отметим, что аристократическое имя друга Вилли «Эрнест фон Гогендакель», вероятно, должно намекать на друга Хаубериссера барона Пфайля. (Характерно, что внешность друга («высокий блондин») обыгрывает внешний вид самого Фортуната).
[17] Ботникова А.Б. Немецкий романтизм: диалог художественных форм. Воронеж, 2004. С. 185.
[18] Возможно, фамилия Вилли – Штуде – тоже отсылает к фигуре студента (Student) Ансельма. Очевидные аллюзии на сюжет «Золотого горшка» есть и в цикле «Для августа»: «Поверим ли словам цыганки, – До самой смерти продрожим. А тот сидит в стеклянной банке, И моложав и невредим. Сидит у столика и пишет» /565/.
[19] Характерно, что имя «земной» возлюбленной Ансельма совпадает с заглавием ненаписанной прозы Кузмина, сходство с замыслом которой он усматривал в «Зеленом лике». Отметим также именную пару Лазарь/Вероника в незаконченном романе Кузмина «Римские чудеса» (1919-22).
[20] См.: Ковзун А.А. О теме близнецов в «Форели» М.А. Кузмина // Поэтика. Стихосложение. Лингвистика. М., 2003. С. 268 – 285.
